На прозрачных бокалах с изысканным узором (цветочки, птички) не просматривалось никаких отпечатков. Писатель в отчаянии обвел взглядом комнату: ничего другого из нее не пропало. Черт же его дернул задержаться в родной редакции! Ведь с утра и компьютер был тут как тут, и никаких бокалов… Третий из набора, кстати, валялся на полу, разбитый вдребезги. Похититель, судя по всему, нервничал. Алтурин не имел привычки копировать свои сочинения на дискету, пока они не закончены: невинный ритуал… Обычно на роман уходил месяц напряженного труда. Теперь все ухнуло, а завтра подходил срок сдачи рукописи (точнее, дискеты) в издательство «Хазаров», где Алтурин получил — и уже проотдыхал с семьей в Греции — немалый аванс! Тьфу ты, черт… сапожник без сапог… Порфирия бы мне сюда или на худой конец Беликова! Писатель заглянул в детскую (в его скромной квартире было по-прежнему две комнаты, плотно уставленных книгами и японскими сувенирами). Его семилетняя дочь Соня Мармеладова, прозванная так за сонливость и сластолюбие (на самом деле ее звали Лизой), гуляла с няней. Мать прохлаждалась в салоне у визажиста. В детской было тихо и уютно от множества прелестных вещиц: Алтурин обвел рассеянным взором столик для занятий, стоящую на нем коробочку с иголками и нитками, начатую неумелую вышивку, огромную коробку с куклами, новую — видимо, только что купленную — импортную кукольную постельку, двуспальную, с крышкой, со множеством подушечек и одеялец… Жена не жалела денег на игрушки: над кроваткой был укреплен полог. Писатель и не помнил, когда у дочери появилось все это… Взгляд его упал на детскую железную дорогу: здрассте, совершенно избаловали девку! Пока он тут пишет, они тут… Ничего, голубушки, подумал он со злорадством. Придет теперь конец вашему роскошеству. Творец и конец. Как я перепишу книгу? В другой раз так не напишешь… Писатель вспомнил сцену, в которой Беликов в неизменных черных очках на цыпочках крался в будуар губернаторши, схватился за голову и завыл.